ПРОЛОГ

Молодой мужчина в простой домашней одежде сидел за письменным столом и аккуратно, словно подделывая почерк, выводил на предварительно слегка измятом тетрадном листе в клеточку: «Отныне наша дружба кончена. На этом крест. Моя ненависть к тебе, как и презрение к Поттеру, безграничны. Вы оба подлые, ползающие твари». Мужчина удовлетворенно откинулся на спинку кресла и уже был готов завинтить колпачок зеленой капиллярной ручки, но в этот момент ему в голову пришла новая мысль. Он снова склонился над столом и медленно дополнил большими буквами: «Я проклинаю вас и весь ваш род до 12 колена». Вот теперь работа была сделана.

Художник с легкой улыбкой созерцал написанное. Да, все говорило о том, что автор записки находился в бешенстве. Гнев овладел всем его существом. Рукописные знаки раскачивались во все стороны. На мгновение мужчина задумался, не разбрызгать ли по бумаге слюну, но тот же час отклонил эту идею. Излишеств быть не должно. Искусство не терпит эффекта, как учит Сартэн. Жизнь…

Размышления молодого честолюбца прервал уверенный стук в дубовую дверь. Мужчина замер, потом осторожно повернул голову к двери. Стук повторился. Наш герой встал со стула, плохо имитируя походку на цыпочках, подошёл к кровати и достал из-под подушки пистолет, потом подкрался к двери. Опять постучали. Он отдёрнул руку от замка. Потом взялся за ручку опять… За дверью никого не было, пистолет бесполезно целился в воздух. На полу лежал конверт. Мужчина поднял конверт, достал лист бумаги.

«Дорогой друг!
Позволь, всё-таки, нам тебя так называть. Мы прощаем тебе те обидные слова, высказанные в твоем письме в наш адрес, поскольку уверены, они были продиктованы минутным чувством. Мы рады, что ты настолько уверен в своих силах, что простираешь своё проклятие до 12 колена. Надеемся на дальнейшую дружбу.
Твои почитатели»

Художник повернул голову к столу. Тетрадный листок исчез. Захлопнув дверь, он бросился к окну. Его трясло, и он не мог открыть защёлку. Наконец ему (это) удалось, и он выбрался на карниз, держась одной рукой за створку окна. Свободной рукой он схватился за водосточную трубу. Он проскользил вниз с пол-этажа, но труба не выдержала веса, и он упал на землю. Он не чувствовал боли. Поднялся, и, шатаясь, побрёл по улице.

ГЛАВА 1

Редкие в такой ранний час прохожие, могли видеть странного субъекта в разорванной одежде, с окровавленными ладонями и ссадинами на лице, направлявшегося к зданию городского музея, зажав кусок трубы под мышкой.

Но до них ему не было никакого дела. Жгучую ненависть к Елизавете и Поттеру и досаду от пропажи листка шок и боль от падения только подхлестнули. Он шагал к музею почти бессознательно, автоматически; ноги сами несли его по улочкам давно ставшего привычным маршрута - тут он знал, что называется, каждый камешек. Он ничего не видел, кровь стучала у него в голове, одна только мысль сверлила мозг: как, как он мог довериться Поттеру, эта крысиная морда, грызун, суетливая, подлая крыса… а Елизавета?…. Вот уж где не ждал он удара в спину… Елизавета, Елизавета…. Здесь они, бывало, бродили вместе, вот по этим самым переулкам, где теперь его теперь терзает боль.

Но вот и музей. Он тряхнул головой, как бы пытаясь отогнать назойливую досаду, и потянулся к двери. Тут он понял, что все еще держит в руке трубу. Идиот! Что ж, поделом тебе! Злоба на себя придала ему решимости – он швырнул трубу на газон у входа и сильно рванул дверь на себя. Заперто! Но ведь профессор Култышкин уже должен быть здесь, он всегда приходил в музей на рассвете, чтобы поработать в одиночестве и покое старых стен. Он часто по утрам встречал остальных своими неожиданными маленькими открытиями. Култышкина пригласил поработать директор музея – профессор был хорошо известным специалистом по фламандской живописи, а в музее была неплохая коллекция европейских картин. Ну, где же он, почему заперта дверь? Еще рывок…. Нет.

Блуждающим взглядом он обвел все, что попадало в поле его зрения. Выбор был небогат – все та же пресловутая музейная дверь, газон с трубой, еще совсем пустая предрассветная улица, пара кое-как припаркованных авто и несколько покосившихся фонарей. На одном из них взгляд задержался сам собой – еле-еле различимый в тумане, белел на нем приклеенный скотчем бумажный прямоугольник. Неверными шагами Ефрем направился к столбу. Прямоугольник оказался незаклеенным почтовым конвертом. Почему-то художник не сомневался, что послание адресовано именно ему.

«Все еще дорогой, и все еще друг!
Зря ты надеешься попасть в музей сегодня. Директора срочно вызвали в Москву – на экспертизу только что найденной древней иконы. А профессор настолько глух, что не услышит стука, и так и будет работать запоем весь день. Советуем не тратить время зря, и заняться решением более неотложных проблем – ты сам знаешь, каких.
Твои все еще почитатели».

Дрожащими руками Ефрем стал бестолково рвать конверт на очень мелкие кусочки. Слишком мелкие, чтобы удержать их в ладони… Внезапно он тряхнул головой, словно прогоняя какое-то наваждение, втоптал бумажки в городскую пыль, и, подхватив ставшую уже родной трубу, побежал к реке, словно стремясь оторваться от назойливых преследователей, кажется, читавших его мысли прежде, чем он успевал оформить их в слова.

«Шутки они решили шутить! Со мной! Они еще пожалеют, что в первом классе научились буквы писать!» - беспорядочно шептал он на бегу. В голове уже зрел план действий: отыскать на пристани дворника Сан Саныча и одолжить на полдня его кавказца Джерри. В музей сегодня не попасть? Проблемы неотложные? Что ж, он знает, как их решить все скопом, мало не покажется!

«Главное сейчас – спокойствие», – думал он несколько минут спустя, умерив шаг и восстановив дыхание. – «Речь четкая. Каждое слово взвешено. Я не обязан объяснять Сан Санычу все перипетии дня сегодняшнего и времен минувших».

Ефрем заставил себя оторвать взгляд от земли и обозреть окрестности. Приятное июльское утро. Небольшой ветерок в пышных кронах. За колючими кустами холодно поблескивает равнодушная вода. Э, да он, похоже, и сам не заметил, как выбрался из городской черты (за городскую черту). Свежее дыхание просыпавшейся после ночного забытья природы навевало медленные, неспешные размышления. Номер не прошел, увы… Им удалось каким-то образом выкрасть записку… Ефрем не верил в сверхъестественные силы, но факт оставался фактом – окно было закрыто… Хм, почему бы не предположить, что записка просто упала на пол, когда он открывал дверь… Но как объяснить появление этих странных писем… Как в «Гудзонском ястребе»… Но он так давно смотрел этот фильм, что уже не мог вспомнить, как там все происходило… Фантасмагория какая-то…

Ефрем потряс головой и вдруг понял, что не узнает места, в котором оказался… Да и дорога к пристани не должна была бы занять больше пяти минут… Он остановился и в недоумении осмотрелся. Какой-то сосновый лес. Большой камень в сторонке на краю небольшой прогалины с редкими травинками, пробившимися сквозь толстый ковер увядшей хвои. Ну и дела.

ГЛАВА 2

Чет отбарабанил дятлом длинную трель на клавиатуре и удовлетворённо откинулся на спинку кресла. Закинув ноги на крышку “Детектиффа”, он наблюдал мелькающие в мониторе рулоны графических моделей с ярко окрашенными зонами интенсивности кататонического возбуждения.

Аппарат заработал при первом же включении. Небольшая коррекция драйверов позволила добавить ко всем формам сетевого доступа прямой приём беспроводных и спутниковых каналов. Гиперактивная антенна с противофазовой решёткой выборочно фокусировалась на полях концентрации эмоций в любой точке пространства.

Что бы ни говорил босс, этим самодовольным ослам Питту и Джефферсону, любимчикам начальства и мисс Оливии никогда не понять не только суть его идеи, но даже назначение большой красной кнопки “Атас”. Пожалуй, они сгодились бы только для переноски “Детектиффа” в полевых условиях при отсутствии осадков. Вон какие лбы вымахали!

Чет всколыхнул темно-вишнёвую волну Пино Ноар в традиционном субботнем бокале. Думать об успехе и открывающихся возможностях было приятно до головокружения. Свой уикэндовский гаражный проект он затеял в знак протеста. Слова босса до сих пор отравляли покой и разъедали самолюбие.

- А вас, Честер Сковродски, я попрошу переключиться на менее фантастические версии. Берите пример с ваших коллег.
- Шшшттт, я вам покажу фантазии. И вы, мисс Оливия, проглотите свои насмешливые хи-хи.

Первые картинки пестрели радужным переливом полей различной эмоциональной окраски. Локальные данные не впечатляли разнообразием.

Чет включил полный цикл сканирования с поиском и регистрацией экстремумов. Картинки из некоторых стран были перегружены депрессивными тонами. Тем не менее, в них всегда находилось немало хороших эмоций. Страны вечернего часового пояса изобиловали крапинками сексуальных эйфорий. Просыпающаяся зона серела утренней головной болью и лиловела тревожной спешкой.

В одной из зон на поле депрессивно пофиговой раскраски зеленел круг весёлой агрессии.

- Наверное, сборная выигрывает, или кинокомедию показывают по центральному каналу, – предположил Чет. Он немало читал и успел отрастить изрядный запас эрудиции.

“Детектифф” имел почти бесконечный динамический диапазон, но маленькая светящаяся точка с коричнево-красным ободком почти зашкаливала регистратор. Точка переливалась цветами раскалённого металла. На фоне футбольно-радостного возбуждения она казалась проткнутым тонкой иглой отверстием.
Чет переместил её в центр искателя и сфокусировал магнифайер до пределов разрешающей способности.

В мониторе появилось изображение тоннеля с мелькающими в конце носками нечищеных туфлей фабрики Скороход. Лэйба отчётливо сверкала медью в лучах утреннего солнца. Немного отстроив усиление, Чет увидел, что в центре источника ярости находился обрезок трубы водосточного размера. Обрезок торчал из-под мышки расплывчато отображаемого индивидуума. Попытка получить его устойчивое изображение провалилась. Объект явно был не в себе…
- Вот оно! Всё дело в трубе.
Сковродски давно и мучительно искал идею передатчика-концентратора эмоций в дополнение к своему приёмнику-регистратору. Изобретение сулило вау какие большие деньги.

- Действовать! Итак, чудак находится в Москоуской обл. Какой том язык? Москоуский, полагаю. Ладно, там и по-русски все понимают.

В лингвистическом шопе русская секция была заставлена Толстоевским. В техническом разделе Чет нашёл “Окна тысячелетние ручные” Ульяны Калиты. На раскрытой наугад странице прочел закон Калиты: “не шкрябай драйвером по супервизору”. Историческая, что ли? На форзаце значилось: Windows millenium, manual. B. Gates. Точно, историческая.

Продавец посоветовал многоязычный словарь.
- Lingvo – прочёл Чет – О-кей, ненужные языки выдерем.
Словарь уютно разместился во встроенном в серьгу микрокомпьютере и немедленно начал нашептывать на ухо, словно симпатишная переводчица своему будущему супругу-боссу.
К слову, словарь оказался строптивым, ни в какую не соглашаясь с переводом “the pipe is the matter” как “труба – дело”.

Люди из организации Чета проникали везде по своим каналам. Сковродски немедленно спустился в подходящий канал и задвинул тяжёлую крышку люка.
Вскоре он уже шагал упругим шагом по тропинке через сосновый лес, недоумевая, как эти москоуские могут носить шапки-ушанки по такой жаре.

ГЛАВА 3

Пропажу картины заметили, только после полудня. Студенты-реставраторы, прознав, что музей будет закрыт, договорились с директором прийти поработать над курсовыми копиями фламандцев. Кто-то из студентов поинтересовался у старушки-смотрительницы, где «Портрет молодой женщины» ван дер Вейдена. Осознав пропажу, старушка схватилась за сердце. Пришлось вызывать скорую. Профессор топтался перед дверьми зала северного возрождения, когда вышел молодой доктор и сказал: «У неё бред». - Какую-то женщину, говорит, украли, какой-то Варден. Профессор вбежал в зал и уставился на пустое пространство между портретом купца из Антверпена и бургомистра Брюгге. Тут уж профессор схватился за сердце.
«У вас что, праздник?» - поинтересовался доктор, протягивая валидол.

Студентов выставили из музея ещё до прибытия опергруппы. Следователь стоял напротив стены, где когда-то висела картина, а молодой человек в перчатках что-то тихо ему говорил, почти шептал в ухо.
- В общем, не бомжи работали, - заключил следователь и повернулся к Култашкину.
- Пройдёмте к вам в кабинет.

- Вещь, я так понимаю, импортная, антикварная и дорогая…?
- Не совсем так. Это ведь не оригинал, а копия. Правда копия 17-го века и тоже фламандской школы. - Профессор помедлил. - Вам надо поговорить с Ефремом. Он недавно получил заказ на изготовление копии нашей картины. Поймите меня правильно. Я совершенно уверен в порядочности Ефрема Александровича…
- От кого был заказ?
- Меня знакомили только с представителем заказчика. Молодая, симпатичная женщина. Зовут, кажется, Елизавета. Конфиденциальность, видите ли, очень важна для коллекционеров.
- А кому нужна копия с копии?
- Дело в том, что наша копия в некоторых деталях отличается от оригинала. И специалисты считают, что это было сделано намеренно. Видите ли, у автора копии в художественных кругах сложилась репутация, э-э-э, мистического художника. Но… Вам, действительно, лучше поговорить с Ефремом.

Увесистая труба приносила облегчение.
Ефрем нежно обнимал её, и все его тревоги, а также раздражение на зевак, интересующихся, где он оторвал такую вещь – всё вылетало в трубу.
Энергия снимаемого эмоционального накала проявлялась в лёгком свечении в заднем сопле трубы, подталкивающем вперёд, к новым событиям.

- Дооооообрый ден, - Ефрем вздрогнул. Из-за камня выступил человек в не по-летнему теплом головном уборе, из-под мохнатой ушанки лучилась широкая, но какая-то искусственная улыбка. В ухе как будто что-то блеснуло. Серьга?
Человек протянул руку…. Ефрему? Тому показалось, что рука тянется к трубе… Ерунда. Причем здесь труба? Ефрем пожал руку незнакомца и представился.

- Да-да. Знаемо. А я – Иван Сковорода. Проездом здесь. – Он хмыкнул. - Вам привет от Лизз… Елизаветы.
- От Елизаветы? Мы разве раньше с вами встречались? – Ефрем был немного ошарашен таким поворотом событий. Что еще за сковорода такая? Не слышал ни про какую Сковороду.
- Нееет, - человек усмехнулся. – Но Елизавету знаю. Мы ведь заказывали вам копию фламандского портрета. Хотелось бы взять товар. – Сковорода опять хмыкнул.

Ефрем отступил от него на шаг: - Ничего не понимаю. Я ведь… Мы… Лиза….

Лиза шла по городу и ругала себя, на чем свет стоит. Ну почему она сразу не удалила то злополучное электронное письмо вместе со спамом? Кто заставлял ее принимать это странное предложение от странных людей? И как ее угораздило влюбиться в этого задумчиво-отчаянного художника – она ведь на задании! А в последний момент он все узнал… так некстати. И – ну зачем, зачем он поволок с собой эту несчастную трубу?! Вот этого уже никто не мог предугадать…

Она шла и шла вперед в тусклом свете фонарей, машинально переводя ту его записку на все известные ей языки, которые, увы, не в силах были смягчить жестокие слова. «Отныне наша дружба кончена. На этом крест. Моя ненависть к тебе…» Внезапно что-то ее насторожило. Замедлив шаг, она осторожно огляделась и на всякий случай проверила оружие в сумочке. Все было спокойно, вот только на ступенях музея тихо беседовали, прощаясь, двое мужчин в неприметных костюмах. Именно эти костюмы и привлекли внимание опытного агента Элизабет Поттер - слишком они были дорогие для такого маленького и всеми забытого городка.

Небрежной походкой Лиза прошла как можно ближе от них, и ей удалось разобрать обрывки последних фраз: «…труба… изъять любой ценой… подумают – заблудился… отзвонись шефу… все, я поехал: дела!». Потом коричневый костюм сел в раздолбанную восьмерку, неожиданно плавно тронулся с места и тихо укатил вдоль по улице. Оставшись один, его серый собрат вздохнул с облегчением, закурил сигарету и равнодушно скользнул взглядом по одинокой девушке, которая, задумавшись, шла по обочине. Через минуту он бросил окурок в музейную урну и пошел в противоположную сторону.

Лиза проводила взглядом удаляющийся шедевр портновского искусства и, свернув за угол, стремительной походкой двинулась на восток – к ближайшему люку. Действовать надо было быстрее, ведь Ефрем там, в лесу, - совсем один, и до сих пор ничего не понял. И еще… ей придется выбирать между любимым и водосточной трубой – точнее, куском трубы, то есть, профессиональным долгом. В первый раз в жизни она поняла, что ненавидит свою работу.

Ефрем отступил на шаг, судорожно сжимая в руках трубу и пытаясь вспомнить, в какой из многочисленных карманов своей пижамы он засунул револьвер, и заряжен ли он, снят ли с предохранителя. В голове назойливо вертелся фрагмент из мультфильма Loony Tunes, где смутьян и лицедей Багс Банни весело говорит: «Just like Harry Cooper, yeah?» В то же время его отстраненно профессиональный взгляд художника цинично изучал физиономию неизвестного. Вот глаза Сковороды жестко блеснули, деланная улыбка померкла, в левом уголке губ притаилась угроза.
– Я не мог слышайт ваш ответ, – проговорил он. – Где есть товар?
Ефрем машинально поднял руку, чтобы утереть пот со лба, неприятно щекотавший переносицу.

Эжен Дюмурье остановил свой черный Schuppan 962 1994 года, скрытый под кузовом грязно-голубой «восьмерки», и бесшумными шагами отправился к месту встречи. На ультрапортативном приемнике MIF в виде часов «Электроника-52» ультрамариновым огоньком сияла труба… то, что можно принять за трубу… Сначала сигнал медленно двигался вперед, затем остановился и сменил цвет на темно-оранжевый, а затем начал медленно, но верно желтеть… Эжен обнажил Gas Blow Back, но потом подумал и достал старый добрый 18-зарядный «Майами». Услышав неразборчивые голоса, он вознес хвалу своей интуиции. Увидев неясно маячившую за ветвями фигуру, он осыпал себя и ее неслышными проклятиями…. Не узнать этого человека было трудно для такого агента, как он…

Расширенными от ужаса глазами Эльза Тёпфер наблюдала, как Ефрем резко вскидывает руку ко лбу, и как не выдерживают нервы у коричневого костюма, притаившегося в чаще…

ГЛАВА 4

Задумчивая коза Манька стала свидетелем динамичных событий, развернувшихся на опушке леса, тянувшегося вдоль водохранилища аж до границ Чертыхаловского района. Покинутая в философском одиночестве своим предприимчивым бодигардом кавказцем Джерри, она могла наслаждаться травой и покоем до прихода Сан Саныча и заката солнца.

Жужжали мухи.
В пылящем по тропинке под действием реактивной тяги бурлящих эмоций небритом лохматике Манька признала их бывшего постояльца Ефрема. Когда он поравнялся с большим камнем, служившим Маньке тренажером для отработки техники бодания, на тропинке, словно мухомор, вырос незнакомец в шапке и с красным рюкзаком за спиной.

Одновременно со стороны болотца, где в прошлом году утонул по пьянке трактор, выползла голубая легковушка, разродившаяся увешанным аппаратурой коричневым субъектом. Субъект суетливо протанцевал к кустикам.

И, наконец, откуда-то сзади выпорхнула платиновая блондинка в восхитительной капустного цвета юбке, вьющейся вокруг загорелых стройных ног. Дама нервно рылась в сумочке в поисках спрятанного в её выдающемся бюстгальтере пистолета.
- Дура силиконовая! – подумала Манька, гордясь своими натуральными формами.

Шум на тропинке привлёк её внимание. Упустив из-за аппетитной блондинки начало событий, свидетельница обнаружила лежащего на тропинке Мухомора под красным рюкзаком. Коричневый костюм направлял на Ефрема дудку с экраном и кнопками. Ефрема трясло от вдохновения. Первые такты его соло на трубе убедительно умиротворили Сковродски. Дюмурье вдруг оценил и зауважал калибр орудия в руках Ефрема. Труба извергла в ультрафиолете энергичные “матери”. Электроника в дудке тонкой струйкой испустила дух. Пожалев о потерянном в кустах “Майами”, Эжен вцепился обеими руками в конец трубы. Ефрем слишком привык к ней, чтобы расстаться без боя, и удерживал позицию на другом конце трубы.

Пинки ногами способствовали их расстыковке. В руках коричневого костюма оказалась труба, в руках Ефрема – выползшая изнутри трубка.

Дюмурье петляя, ретировался при виде махавшей сумочкой блондинки с замашками террористки. Ефрем тупо уставился на развернувшийся в руках рулон с портретом молодой женщины. Из-под отслоившейся в углу краски проступали гениальные мазки мучительно знакомого фрагмента.
Элиза гналась за костюмом до самой кромки болотца, когда путь ей преградил выразительный взгляд жёлто-зелёных глаз.
Элиза почувствовала холод и тяжесть в груди. Это был её пистолет.
Коза всё поняла.

Сковродски очнулся от звуков всхлипывающего в ухе Лингво. Словарь девичьим голосом заливался акустическими слезами, отчего ухо звенело и казалось влажным. В голове роились спелые блюберри, звонко чпокая сочными брызгами. Память неспешно, но занудливо чётко прокручивала ролик последних событий.

Чет изобразил Ефрему свою самую политкорректную улыбку и с помощью словаря вступил в контакт. Непонятно, почему словарь стал подсказывать перевод мужским хриплым полушепотом, прерываемым радиопомехами и треском веток. Реакция симпатичного молодого шатена с коротко постриженными бородкой и усами показалась неадекватной. Понятно, что у него эмоциональные перегрузки, но Чет отпустил одну из своих лучших шуток, а в ответ – испуг и угрозы. Возможно неточный перевод? Даже собственное имя звучало непохоже. Попытка похлопать по плечу завершилась ответным ударом в ухо, и синхронный перевод прервался.

Ничего не оставалось делать, как применить каратэ.
Сковродски профессионально работал конечностями, нанося противнику техничные пинки в зад и в перёд.
Ефрем прикрыл трубой своё “я” и почувствовал острую нужду в самовыражении. Нужда очень обостряет талант. По большой нужде вообще можно стать гением.
Ефрем изобрёл гениальный приём, не имеющий контрприёмов. Ввиду опасности злоупотребления не станем его описывать. Завершился он ударом трубы, причём самым неудобным диаметром по самому важному полушарию…

…Сковродски попробовал думать логически. Это было больно.
- Итак, Лингво глушили конкуренты. Они же меня подставили и заставили говорить свой текст. Но искали они что-то другое. Надеюсь, о свойствах трубы они ещё не догадались.
Информации было мало. Единственным точно проверенным фактом можно было считать причину ношения шапок.
- Но где же теперь труба? – Чет почесал затылок и вытащил оттуда обломок трубы.
На обломке стояло фабричное клеймо: “Кооператив Конверсия”.
Походная лаборатория на дне красного рюкзака определила сложную структуру материала на аморфных кристаллах с использованием нанотрубок. Поиск в служебных датабазах не дал никакой информации об изготовителе. Но Гугл уверенно отослал Честера в кооператив по изготовлению товаров народного потребления из утилизируемой по конверсии ракетно-космической техники на базе секретного номерного завода, указав адрес полигона.

Мужик, работавший на встроенной в корпус бывшей подводной лодки шаровой мельнице, поделился опытом. Обломки ракет и изношенные сапоги с хрустом перемакаронивались в длинные блестящие трубы.
- Технологии говоришь? Есть у нас технологии. Мы их все в кучу - и нано и банано. А там, что получится.
Чет пнул ногой трубу, изготовленную из разбитого марсохода.
- Нет. Это не то. Нужно искать ту самую, или её продолжение.
- Может вы иметь другой кусок из такой же материал?
- Может и иметь, но сам понимать… Амортизационные расходы.
Слово «расходы» в сочетании с текущей ситуацией, подсказало, что с Чета требуют оплаты. Сковородски полез в карманы, скорее для виду. Прыгая в портал, он даже не подумал о текущей валюте.
- Ну и ЦРУшники пошли, без денег, - отозвался мужик. - Не у нас одних кризис, а, комрад? Чё ж нам с тобой делать-то? Мда, задумался пролетарий.
- Какой у тя размер, говоришь? - Мужик заинтересованно разглядывал четовские ботинки.
Сковородски быстро нагнулся и стал расшнуровываться.
- Давай мне свой обломок и приходи вечером.

- Ну, как, не жмут? поинтересовался рабочий, когда Чет пришёл на встречу в подаренных кирзовых сапогах.
- Нет, нет, всё есть хорошо.
- Ну и ладно. Да, за ботинки я Родину ещё не продавал, - продолжил мужик, протягивая Чету обрывок бумажки. - Не понимаю, что вас так в ней заинтересовало. Это водосточные трубы. Делали из какого-то ниишного, экспериментального лома. Два года назад. Всю партию продали тресту 8. А они их пустили на ремонт домов к губернаторским выборам. Ладно, бывай комрад! - Мужик развернулся, и зашагал прочь в четовских ботинках.

ГЛАВА 5.

Ефрем сидел на траве, наклонив голову к коленям и обхватив сверху руками; рулон лежал рядом. Манька подошла и ткнулась влажным носом в щёку. Ефрем отпихнул её морду рукой и опять обречённо склонил голову к коленям:
— Ой-ой-ой… Что же это такое-то? Головушка моя буйная, это что же такое творится то? Зачем я только связался с этими подлецами? О чем только я думал-то?

Коза деликатно отступила на несколько шагов, не желая зря тревожить беднягу Ефрема и оставив его пока наедине со своими перепутавшимися чувствами. Пусть, пусть посидит, успокоится, соберется с мыслями……

Элиза отшатнулась от козы – один шаг в сторону, и ее стройные загорелые ножки завязли в холодной, чавкающей грязи болотца.

- Так тебе! – мстительно подумала Манька. Отвергнутая любовь превращалась в жгучую ревность.
- Ну что он в ней нашёл? – пилила её душу ревность, - Вырядилась! Декольте – только комаров грудью кормить.
Надо отдать должное её философской справедливости, она высоко оценила вкус Элизы в выборе цвета юбки. Ей не было жалко погружающихся в трясину модельных ножек до тех пор, пока грязи не коснулось капустное сокровище. Этого Манька вынести не смогла.
- Мэ-эхмэ – забодала она трухлявую берёзку в направлении соперницы и, убедившись, что Лизавета вцепилась в ветки, удалилась в гордой печали.

– Ах! - Элиза с трудом, медленно вытягивая ноги, вязнущие чуть не до колена в противной жиже, выбралась опять на твердую почву. Она с отвращением посмотрела на облепленные грязью ноги, на забрызганную юбку, сплошь вымазанные болотным месивом туфли…. Жалкое зрелище. Хорошо, что никого вокруг нет, и никто не видит этого позорища. Коза, единственный свидетель «провала», уже давно семенила прочь и уже убралась на порядочное расстояние, так что Элиза могла ощутить себя в полном одиночестве – чумазая и продрогшая.

Элиза наконец достала из бюстгальтера тяжелый револьвер и раздраженно сунула его в сумочку. Сейчас он уже не к чему. А вот привести себя в порядок не помешало бы. Элиза было зачерпнула ржавой водички из лужицы неподалеку, да уж больно противный запашок от нее шел. Пришлось нарвать листьев папоротника и кое-как обтереться. Потом она решительно зашагала от болота, поглядывая по сторонам, не попадется ли где вода почище, и мечтая быстрее выбраться на солнечное местечко.

В ответ на ее желание природа громыхнула, и полил внезапный дождь – из тех, что учат равнодушно принимать все невзгоды. Мгновенно вымокнув, Элиза медленно подбрела к Ефрему, который в беспамятстве перебирал какие-то неслышные слова беззвучными губами, уставившись на картину. Вода стекала по холсту, не причиняя никакого вреда шедевру. Элиза села рядом с художником в грязь и обняла его, положив голову на его плечо. Несмотря на потоки холодной воды, ей было уютно, как перед камином дома, в далеком, славном Мерсисайде. Ефрем не обратил на девушку никакого внимания.

«Ты молодец», – прошептала она. – «Игра почти закончена, но ты молодец. Потерпи, осталось совсем чуть-чуть».

Дюмурье запрыгнул в авто и начал лихорадочно рыться в бардачке в поисках подходящей упаковки для трубы.
– Не так быстро, малыш, – зажужжал в голове тихий, настойчивый баритон.
– Ээээ, привет, Эльза, – выдавил из себя Эжен со всей присущей ему французской любезностью.
– Трубу на заднее сиденье! – приказал голос.
– Никаких проблем, дорогая.
Труба последовала по назначению. Эжену не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в том, что в миллиметре от его шеи парит маленький, но очень смертоносный дамский браунинг. Этому человеку он верил на слово. Через мгновение мир для него померк. По бледно-голубой крыше забарабанил дождь…

Ефрем поднял руку и поскреб ногтем по краю картины. Елизавета совсем замечталась, глядя куда-то в даль. Глаза застилала то ли небесная влага, то ли что-то еще, странно теплое. Ефрем продолжал скрести. И по мере того, как сходила краска, память начинала возвращаться к нему. Вдруг Элиза вздрогнула – прямо перед ней выросла пара стройных ножек, о которые похлопывала та самая труба.

В дебрях кустарника Манька набрела на тускло поблёскивающий многозарядный “Майами” и осудительно покачала головой. Она подцепила пистолет правым рогом за спусковую скобу, приосанилась, приобретая внушительный военный вид.
Коза осмотрительно произвела рекогносцировку из-за куста бузины. События на тропинке продолжались.
На плече бубнившего в прострации Ефрема расположилась знакомая платиновая блондинка. Точная копия блондинки стояла напротив сидящей пары в угрожающей пистолетом и трубой позе. Единственное отличие между блондинками заключалось в отсутствии у стоящей дамы деликатесной юбки и густом женском баритоне с прорывающимися басовыми нотками. То есть юбка-то была, но кожаная, обтягивающая и ненатуральная, как голос.

- Картину в трубу, - скомандовал трубный глас.
Ефрем среагировал на голос бесцветным вопросом:
- Вот зачем вы с серым Поттером меня обхаживали?
- Профессор Культюшкин не знает реальной ценности. Он легко перенесёт потерю. Данке шеен, – дуло пистолета сопроводило картину, покорно засовываемую в обрезок трубы.
- Чорты б тэбэ ясни взялы! – подумала в сердцах Лизавета, - Трэба ж було пэрэкладаты леворвэра з нагруднои кобуры до сумочкы.
Она быстро опомнилась:
- Не расслабляйся! Держи язык, – крикнула она на себя про себя. Чтобы сохранить спокойствие, ей пришлось переводить всё, что она думает, с французского на немецкий и обратно на суахили.

- Туды его… непорядок, – констатировала Манька.
Коза решительно выпрыгнула на тропинку из бузинового укрытия через растущие между подорожниками ромашки и ещё лежащего Сковродски. “Майами” сполз пониже по рогу до тех пор, пока не нажался спусковой крючок. От выстрела он завертелся вокруг рога, продолжая обстреливать окрестности, как если бы Манька находилась в круговой обороне. Израсходовав боекомплект, “Майами” сник.
- Ни фига себе! – коза справилась с лёгким головокружением. – Так ведь винторогим козлом можно стать, или того паче – единорогом.
Она осмотрела поле боя.
- За всю контрразведку отдуваться приходится. Ещё надои упадут, – она с жалостью представила Сан Саныча без поллитры первака, вымениваемого у соседки за молоко.

За Манькой осталась победа и трофеи. Сидящая парочка стремительно расползлась по кустам и исчезла. Кожаная Эльза заняла оборону, прикрываясь трубой. Но если бы наблюдатель хорошо рассмотрел скрытое юбкой контуженное синяками место, случившееся от разрыва пробитой тремя пулями трубы, он засомневался бы в наличии наступательных планов у перепорхнувшей на цыпочках болото Эльзы Тёпфер.
Портрет молодой женщины, простреленной в том же месте, легко одевался на рога, становясь вполне транспортабельным.

ГЛАВА 6

Беспорядочная стрельба, так кстати открытая козой Манькой, давно стихла, и на уши неприятно давила звенящая тишина. Но Ефрем не спешил подниматься из зловонной лужи, куда его успела определить Елизавета за полсекунды до того, как очередь из манькиного браунинга распилила ее пополам. Вода, напоминавшая питерскую минералку, приятно холодила висок, и мысли обретали непривычную после вчерашнего стройность. Рядом, рассыпая лиловые искорки, дымила покореженными электронными внутренностями его Лизавета. В голубых фотоэлементах застыли силиконовые слезы.

Так вот почему…
До Ефрема постепенно начинал доходить смысл ранее непонятых им поступков Лизаветы, ее постоянные ссылки то на головную боль, то на нечеловеческую усталость; логика ее загадочных фраз, вроде «аспирин здесь не поможет».
Он отвел глаза от ее «глаз», которые он к месту и не к месту рисовал на всех своих фламандских полотнах. Глазунов, блин… Надо же было так облажаться!
Он вспомнил свой утренний порыв отчаяния и письмо с проклятиями до 12 колена. Кретин! Метал трудовой бисер перед резиновой дурой, засланной к нему мастером грязных дел Поттером.

А впрочем, может не все так уж плохо, - подумалось Ефрему. - У модели должен быть прототип, у которого голова может болеть по-настоящему. А уж ей-то я устрою, так сказать, pain in the ass, или чем еще они там думают! Только попадись она мне…
Небо словно подслушало его мысли. Из-за соседней кочки поднялось лохматое чудовище с синяком под левым глазом и обрезком трубы под мышкой. Чудовище ежесекундно сплевывало болотную грязь и пыталось поправить прическу, глядясь в полированную сталь зажатого в руке пистолета. Опытным взглядом художника Ефрем мысленно отсек все лишнее с появившегося перед ним изображения. Очищенное от грязи существо представляло собой точную копию Елизаветы.

Весь сумбур последних часов постепенно приобретал осмысленное содержание. Поттер не смог побороть в себе мелкособственнические инстинкты и вместо своего лучшего агента, бывшего по совместительству его любовницей, подослал киборга. Однако он не учел необузданный темперамент Ефрема, и теперь, под угрозой разоблачения, решился на обратную замену. Тем более что цель операции, как ему казалось, была достигнута: бесценная картина, подмененная в процессе реставрации на ефремкину мазню, была спрятана в тубусе, замаскированном под обрезок водосточной трубы, в котором и хранилась до того момента, пока Ефрем, доведенный до помешательства фригидной Елизаветой, не решился на отчаянный шаг из окна.

- Надо будет рассказать все Сан Санычу, - подумал он. – Если, конечно, доживу… - мысленно спохватился Ефрем, заметив, что двойник Лизаветы прекратил бесплодные попытки привести себя в товарный вид и направил на него угрюмое дуло пистолета.
- Чего уставился, мазила? Узнал? По глазам вижу, что узнал…
- Да я, собственно, и сам только по глазам…
Мысль Ефрема отчаянно работала, цепляясь за каждую проплывавшую в луже соломинку. Именно соломинки, а точнее – их цвет, подсказали художнику идею, которая могла сработать только с блондинкой.
- Предлагаю сделку в обмен на мою жизнь! - в отчаянии выпалил он.
- Чего стоит твоя презренная жизнь, мазила? – прокуренным басом хохотнула лже-Елизавета. – Она сейчас на кончике моего пальца. Может, ты предложишь мне денег? Так у тебя их нет. За всю твою мазню я не выручу даже на ремонт моей кожаной юбки от Юдашкина.
- Не все измеряется деньгами, – Ефрем сделал многозначительную паузу. - Я клянусь никому не рассказывать, в каком ужасном виде я тебя застал. Особенно твоей лучшей подруге, если она у тебя есть.
Пистолет в руке дрогнул, а на лице женщины отразилась работа мысли: со сморщенного лобика отвалились два кусочка засохшей грязи.
Почувствовав, что действует в правильном направлении, Ефрем решил усилить давление.
- Кстати, твоя юбка вовсе не от Юдашкина, тебя обманули. И я даже догадываюсь, кто.
Лицо женщины вспыхнуло от возмущения, и дрогнувшая было рука вновь крепко сжала рукоять пистолета.
- Сласти базар, мазила, а то передам твои слова Поттеру – хлопотно жить будешь.
- Значит, жить все-таки буду, - обрадовался Ефрем.
- А какие у меня гарантии? – недоверчиво изрекла женщина.
Этого вопроса Ефрем ожидал и уже приготовил ответ.
- Разве тебе мало того, что ты уже знаешь?
Голубые глаза непонимающе захлопали.
- Все просто, дорогуша. Взамен ты обещаешь не говорить браткам о тех нежных чувствах, которые я испытывал к твоему двойнику. Видишь ли, по нашим понятиям, это я косяка упорол. Ну, лажанулся, значит. Не поняла? Потом в Лингво посмотришь. Это в натуре, серьезно. Чисто конкретно говорю.
Уверенный тон Ефрема подействовал на лже-Елизавету гипнотически. Она опустила пистолет и обреченно заглянула в пустую трубу.
- Вот сволочь рогатая! Картину сперла, да еще и юбку порвала!
- Остается одна проблема, - Ефрем кивнул на валявшегося в кустах Сковродски. - Он все слышал.
- Это, как раз, не проблема, - недобро ухмыльнулась лже-Елизавета. - Да и шеф говорит, что от его электроники, как от волка молока.
В наступившей тишине сухо щелкнул выстрел.

ГЛАВА 7

Игра онлайн

Джерри сидел в кустах и не сводил глаз с Ефрема и того странного лохматого существа в юбке с явно ненатуральными формами. Одним ухом он ловил глухой стук удалявшихся Манькиных копыт, другим – мерное потрескивание электронных внутренностей сраженной наповал Лизаветы, а носом потягивал еле различимый дымок из лесной баньки, где проводил свой законный выходной его Друг и Хозяин. Принимать решение нужно было оперативно, так как с восточной стороны уверенными шагами приближался еще один субъект, и умный пес безо всяких радаров понимал, что уж этот-то шутить не станет.

Все зависело от того, с кем именно не станет шутить серьезный тип. Ефрем был другом Сан Саныча, а друзей Хозяина полагалось защищать любой ценой. Если тот, восточный – из вражеского стана, то это все меняет. Тип остановился и забибикал мобильной трубкой. Существо задергалось и извлекло из своей странной набедренной повязки вторую такую же. Из разговора Джерри понял не все, но уловил, что незнакомец для этой тети тоже был чем-то вроде Хозяина или Вожака…

Так. Все стало ясно: Объект №1 – Ефрема – нужно было убрать с глаз Объекта №2 – лохматого чучела – еще до момента ее встречи с сурьезным Объектом №3… Джерри пополз.
Вытащить нужную штуку из уха 4-го Объекта в зимней шапке было делом трех секунд – тому она уже никогда не понадобится, а вот некоторых и спасти может. Теперь прыжок на чучело с ударом в живот – эх, жаль, что пистолетную руку не прокусить, зубы заняты! Так… теперь быстренько нажать лапой вот на эту точечку, и чучело с двойной кожей будет мирно отдыхать и готовиться к встрече со своим Боссом.

- Эй, Джерри, это ты? Ну, ну, что это тебя на нежности потянуло, ты же знаешь, что я не выношу слюней! – бормотал как всегда глупый и совершенно не военный Ефрем, ошибочно расценив маневр пса, как желание выразить свою любовь. Вот еще! Как будто он – щенок какой, а не солидный служебный пес на посту! Пришлось-таки Ефрему потерпеть слюни, пока кавказец не вставил ему ту коммуникационную штуку куда следует. Потом пес сел прямо перед ним, уставился неудавшемуся Глазунову прямо в самые видеоприемники и медленно, членораздельно залаял баском.

Опешивший Ефрем услышал в ухе не менее растерянный солидный мужской голос, сообщивший ему что-то вроде: «Пошел в баню. Там Сан Саныч. Коза приближается. У нее твоя… мазня. Не тормози, дурень!» Выполнить последнюю просьбу не было никакой возможности. Ефрем затормозил прочно и надолго. Но не тут-то было – он немедленно получил несильный, но убедительный пинок в точку №5, туда, где у всех нормальных собак имеется хвост… Машинальной трусцой удаляясь в нужном направлении, он почувствовал, как затуманенное сознание отчаянно цепляется за какое-то радикально ключевое слово. «Коза»? Нет, другое… а – «мазня», ну конечно! Только не могло это быть правдой, ну никак не могло! На фига козе баян? В смысле – шедевр? Правда, о том, что это – шедевр, до недавнего времени не знал никто, кроме кучки негодяев и того ино-странного чудака с кулинарной фамилией… Ладно, там разберемся! – решил Ефрем и уже осознанно припустил в направлении бани и Сан Саныча, совершенно не замечая странного и задумчивого бормотания в левом ухе.

Джерри вернулся в кусты и еще раз осмыслил ситуацию. Чучело больше не шевелилось и не потело. Манька – хоть и дура, но дело свое знает, и доставит Объект №0 куда надо. Хозяин в безопасности, и Ефрем вскоре тоже будет в ней. Осталось проследить за Третьим, потому что милиция прибудет не раньше, чем через десять минут – пока что только он один мог различить в будничном шуме леса отдаленные завывания сирены.

ГЛАВА 8

Паулюс на то и звался так, чтобы быть в курсе всех событий, не находясь непосредственно на месте. Комната Ефрема, улицы захолустного среднерасейского городка и его окрестности были напичканы аппаратурой. Минифаксы отпечатывали его распоряжения в ту же минуту, как только текст набирался на наладоннике. Но этот олух, местный Глазьев или как там его называют местные ценители, замечал только каждую десятую или, в лучшем случае, пятую записку, появлявшуюся у него на столе, столбе или дереве, мимо которых он проходил. Паулюс был зол. Если бы не рассеянность этого слюнтяя, все было бы совсем иначе. А тут еще некие непредвиденные обстоятельства в виде местной живой природы. Стрельба, испортившая столько камер и факсов, расставленных в лесу, а также его лучшую модель, которой он даже присвоил свою фамилию. Паулюс очень хотел посмотреть этим обстоятельствам в глаза.

Джерри с большим удовольствием исполнил это желание. Чувствуя на своем лице жаркое дыхание неизвестного науке чудовища с клыками толщиной в хорошую мужскую руку, Паулюс сначала не заметил приближения другого странного существа, на одном из рогов которого болтался огромный пистолет-автомат, а на другом – предмет его вожделения в виде простреленной трубы. «Не испорчен ли холст?» – была его первая мысль.

– Джерри! – раздался чей-то звонкий голос. – Фу! Отпусти дядю!

Недовольно ворча, пес сошел с груди Паулюса и существенно уменьшился в размерах. Взгляд «дяди» медленно фокусировался на новом неопознанном объекте, стоявшем на тропинке и хлеставшем по босым ногам хворостиной. Объект попеременно принимал формы то мальчика, то девочки, пока Паулюс не принял решение считать его местным подростком неопределенного пола и занятий. Он открыл было рот, чтобы изречь нечто располагающее в свою пользу, но под левое ухо ему уперся еще один объект, твердый и круглый в плане. Паулюс, вспомнив, наконец, об Оккаме и острых предметах, попытался отмахнуться от назойливо плодившихся вокруг сущностей, но получил пинок и взрыхлил носом мокрую грязь.

– Пока менты не подгребли, надо мотать отседа, – прохрипел кто-то сзади.
– Не так быстро, малыш, – раздался знакомый бас.
– Это точно, не спеши, детка, – прозвучал третий голос.

За спиной Паулюса возникла заминка. Он решил обернуться. Ближе всех к нему стоял некий старик с обрезом в узловатых руках образца 19… или 18…? Неважно… Его могучий торс обвивала готовая вот-вот соскользнуть мокрая простыня. Он с укоризной смотрел на собаку и козу. Чуть поодаль с трудом держалась на ногах его незабвенная Эльза в соблазнительно разодранных одеяниях, облепленных несусветной грязью. За нею находилось несколько человек с полуавтоматическим оружием в руках, серых костюмах и солнцезащитных очках. Не хватало еще, чтобы подросток выхватил BFG-1900…

Где-то рядом заворочался и застонал Сковродски…